Р. ДУГАНОВ, H. ПЕРЦОВ
О классических мотивах у позднего Хлебникова (вступление к поэме "Поэт")


Поэму "Поэт" Хлебников относил к лучшим своим вещам. По словам С. Городецкого (в некрологе Хлебникова), поэт говорил, что в своих двух поэмах - "Лесная тоска" и "Поэт", написанных в клинике на Сабуровой даче под Харьковом осенью 1919 г., он показал, что "умеет писать, как Пушкин".1 Дыхание пушкинского стиха - и вообще стиха русской классической поэзии - ощущается с первых строк поэмы.

Из всех поэм Хлебникова мы не найдем другую, в которой столь органично сплавились бы русский классический стих и хлебниковская поэтика. Удивительным явлением русской поэзии предстает вступление к поэме - ее две начальные фразы, занимающие 29 ямбических строк.

1    Как осень изменяет сад,
      Дает багрец, цвет синей меди,
      И самоцветный водопад
      Снегов предшествует победе,
5    И жаром самой яркой грезы
      Стволы украшены березы,
      И с летней зеленью проститься
      Летит зимы глашатай - птица,
      Где тонкой шалью золотой
10  Одет откос холмов крутой,
      И только призрачны и наги
      Равнины белые овраги,
      Да голубая тишина
      Просила слова вещуна,
15  Так праздник масляницы вечный
      Души отрадою беспечной
      Хоронит день недолговечный,
      Хоронит солнца низкий путь,
      Зимы бросает наземь ткани
20  И, чтобы время обмануть,
      Бежит туда быстрее лани.
      Когда над самой головой
      Восходит призрак золотой
      И в полдень тень лежит у ног,
25  Как очарованный зверок,
      Тогда людские рощи босы
      Ткут пляски сердцем умиленных
      И лица лип сплетают косы
      Листов зеленых.

"Гераклитова метафора"

При всей мощи и объемности вступительная фраза поэмы (строки 1 - 21) обладает весьма простой синтаксической структурой. Сравнительная конструкция "КАК ..., ТАК ..." рассекает фразу на две неравные части - 14 и 7 строк. Внутри каждой из частей синтаксическое соединение их предикативных компонентов (содержащих глагольную форму или краткое прилагательное в качестве сказуемого и группирующиеся вокруг сказуемого слова) довольно однообразно: они "вытягиваются" в сочинительную цепочку однородных членов. Только дважды происходит нарушение этого "сочинительного однообразия" - на стыке строк 8 и 9 (после чего на протяжении шести строк - с 9 по 14 - снова побеждает сочинение) и в строке 20 (где мы видим подчинительный целевой оборот с чтобы). Торжественно сменяющие друг друга в первой части фразы сочиненные предикативные группы разворачивают объемный осенний пейзаж, с которым сравнивается картина масленицы второй части.
Возникает вопрос: по какому признаку - или по какой совокупности признаков - проводится это сравнение? Что общего у яркой осени и масленицы? Масленица - праздник проводов зимы, предвестник еще не скорой весны, осень - переход от летнего тепла к зиме; они направлены противоположно. Возможно, ключевым здесь является глагол изменяет в первой строке: у масленицы и осени признается в качестве общего абстрактный признак изменения природы. Точнее, здесь следовало бы говорить о превращениях - метаморфозах, происходящих в земной жизни. Масленица и осень обе что-то преобразуют в природе и в человеке, обе символизируют "похороны": масленица хоронит зиму и холод, осень - лето и тепло. Общая идея превращения сопрягает между собой столь "далековатые идеи": тему карнавала (одну из трех, заданных Хлебникову профессором В.Я. Анфимовым [Дуганов 1990: 88]), предвестием которого служит масленица, и тему осеннего пиршества красок и увядания природы, которые поэт наблюдал во время создания поэмы. С самого начала поэма, главный герой которой наделен столь явно угадываемыми чертами автора, приобретает автобиографический характер.
Думается, к грандиозному сравнению Хлебникова в начале "Поэта" можно отнести слова Мандельштама о сравнениях Данте:

"<..> он пользуется приемом, который мне хотелось бы назвать гераклитовой метафорой, с такой силой подчеркивающей текучесть явления и такими росчерками перечеркивающей его, что прямому созерцанию, после того как дело метафоры сделано, уже нечем поживиться" [Мандельштам 1994: 236].


"Гераклитова метафора" Хлебникова начинается с яркой осени и завершается - в 14 строке - голубыми небесами и тишиной над призрачными и белыми оврагами: картина, редкая для конца осениначала зимы, скорее соотносимая с весенней или предвесенней природой. В конце сравнения осень уже забыта, "перечеркнута", и голубая тишина непринужденно перетекает в следующей строке, начинающей главное предложение, в предвестие весны. Огромный временной разрыв между началом и концом зимы мягко преодолевается на стыке придаточного и главного предложения.
Карнавал красок и картин начала поэмы есть предвестие карнавала весенних святок, составляющего столь существенное для нее содержание.

Гармония и напряженность

Вступление к поэме пронизано русскими классическими образами и реминисценциями. Во второй строке мы видим багрец из пушкинской "Осени"; с образом "чахоточной девы" и "багрового цвета" на ее лице из этого стихотворения Пушкина можно связать жар грезы в пятой строке. Самоцветный водопад осенней листвы в третьей строке сопоставим с начальной строкой державинского "Водопада": "Алмазна сыплется гора" [Lonnqvist 1979: 81]: на такое сопоставление наводит как сходство эпитетов - алмазный и самоцветный (ассоциирующих воду и минералы), так и совпадение существительного в третьей строке поэмы с названием оды Державина. Ореол русского поэтического XVIII века видится (также по наблюдениям Б. Лённквист) в инверсиях снегов ... победе, равнины ... овраги, в разрыве синтаксической связи за счет вставки причастия-сказуемого внутри группы существительного в строке 5 - Стволы украшены березы, в высоком поэтическом образе птицы - глашатая. Тонкая золотая шаль опавшей листвы - образ, объединяющий поэтику XIX века и нового времени, поэтику Тютчева и Блока; призрачность и нагота оврагов (строки 11 и 12) соотносятся с концом "Осени" Баратынского ("Идет зима, и тощая земля / В широких лысинах бессилья").
После этих классических мотивов несколько неожиданно предстают строки 13 и 14 - Да голубая тишина / Просила слова вещуна, приближенные к поэтической современности Хлебникова. Они скорее связаны с поэтическим видением символистов, с Блоком, нежели с русской классической поэзией XIX века (также отмечено в [Lonnqvist 1979: 81]). Этот образ встречается в стихотворении Ф. Сологуба 1897 г.: "Hезаметная людям, / Ты открылась лишь мне, / И встречаться мы будем / В голубой тишине" (быть может, этот образ проистекает от "сиянья голубого" из лермонтовского "Выхожу один я на дорогу"). Как указал Р. Вроон (устное сообщение), синэстетический образ этих строк Хлебникова допускает их сопоставление с "Зеленым шумом" Hекрасова. Если вспомнить "голубую тюрьму" Фета, можно сказать, что хлебниковские строки о "голубой тишине" как бы скрепляют поэзию прошлого и настоящего.
Б. Лённквист справедливо отмечает, что под "вещуном" в строке 13 можно понимать самого автора поэмы, слова которого ждет окружающая его природа. Образ вещуна можно связать с одним из самых знаменитых осенних стихотворений в русской поэзии - со стихотворением Пушкина "19 октября" (1825 г.), со строками, обращенными к Дельвигу: "Когда постиг меня судьбины гнев, / Для всех чужой, как сирота бездомный, / Под бурею главой поник я томной / И ждал тебя, вещун пермесских дев, / И ты пришел <...>".
Здесь обратимся к символике чисел, столь важной для Хлебникова. Поэма "Поэт" завершена в своей первоначальной редакции 19 октября 1919 года, как об этом свидетельствует запись в конце текста беловика, подаренного В.Я. Анфимову: "Сабурова дача 19 окт. ст. ст. 1919". В записи трижды повторено число 19; дата окончания поэмы совпадает с датой названия пушкинского стихотворения. Отметим, что в хлебниковских числовых изысканиях встречаются заметки о числе 19, которое он считал одним из основных "опорных чисел" [Киктев 1989], рассматривая его в целочисленном выражении как корень из 365, а первая, не дошедшая до нас редакция поэмы содержала, как неоднократно указывал Хлебников, - "ровно 365 строк". Таким образом, пушкинское "19 октября" оказывается своего рода "корнем" всей поэмы.2
Последняя строка первой фразы - Бежит туда быстрее лани - естественно вызывает в памяти лермонтовские строки - "Hесется конь быстрее лани" ("Демон") и "Гарун бежал быстрее лани / Бежал, как заяц от орла" ("Беглец") [Lonnqvist 1979: 82]. Лермонтовский заяц обнаруживает себя в образе "очарованного зверка" в строке 25.
Своей яркой изобразительностью, панорамностью картин, классическим четырехстопным ямбом вступление к поэме перекликается с поэмой Бунина "Листопад" (1900 г.), детально развивающей эволюцию осеннего пейзажа к зимнему. Hаписанная на рубеже веков, эта поэма считалось как бы завершением русской классической поэзии XIX века (что было отмечено присуждением ей Пушкинской премии).
Итак, просторная хлебниковская фраза разворачивает перед нами, с одной стороны, обширную панораму осеннего пейзажа, затем картину масленицы, а с другой - создает столь же объемный и панорамный синтетический образ русской поэзии, вмещая в себя мотивы и образы Державина, Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Тютчева, Фета, Hекрасова, Ф. Сологуба, Бунина, Блока...3 Это как бы "осень" русской поэзии, в которую автор поэмы собирает богатый урожай плодов. Продолжая эту аналогию, можно предположить, что зима, сменяющая осень, соотносится с символизмом - недаром сравнительный оборот завершается реминисценцией из Ф. Сологуба (которого Хлебников связывал со смертью: Сологуб - "гробокопатель" - из "Учителя и ученика"). Этим классическим и символистским мотивам противопоставлен образ новой поэзии, нового в искусстве, символизируемый в картине весеннего карнавала, с необыкновенной красочностью и подробностью развернутой в поэме. Известно, сколь существенен для футуризма был образ игры и карнавала в искусстве [Lonnqvist 1979; Гарбуз 1988; Ланцова 1989; Поспелов 1990: глава II ("Бубновый валет" 1910 года, образ "площадного живописного действа")].4

Стих вступления к поэме - классический четырехстопный ямб - во второй строке перебивается необычайно редким для XIX века явлением - срединным спондеем (на третьей стопе) - Дает багрец, цвет синей меди, усиленным звуковым столкновением слогов [р'ец] и [цв'ет]. Слово цвет оказывается семантически выделенным, а тем самым и все словосочетание цвет синей меди приобретает несколько необычный характер, заставляет подозревать здесь какой-то особый смысл. "Поверхностный" смысл ясен: красноватая медь с синим налетом - цвет, непосредственно соотносимый со смыслом однокоренных слов багровый, багрец, багряный, багряница. В соединении с медью тяжелое шествие стиха создает образ царственности, торжественности, пышности, монументальности, своего рода образ Памятника русской классической поэзии (вспомним строку Горация - Exegi monumentum aere perennius, взятую Пушкиным эпиграфом к его "Памятнику").
Однако в то же время здесь проявляется натурфилософский слой поэмы, уже отмеченный в самоцветном водопаде третьей строки: с переменой мест корней прилагательного и существительного синяя медь дает медную синь - словосочетание, которое - как и синоним медная лазурь - обозначает минерал азурит.5
Другое отступление от правил русского классического стиха - нарушение правила альтернанса, по которому соседние не рифмующиеся строки не должны оканчиваться обе на рифмы мужские или на женские. Это правило нарушается дважды - на стыках строк четвертой-пятой и шестой-седьмой, что приводит к длинной цепочке женских рифм в строках с четвертой по восьмую. Создается некоторое напряжение - ожидание разрешения затянувшейся женской рифмы и парной рифмовки. При этом начальное перекрестное четверостишие и последующая пара двустиший создают некий настрой на онегинскую строфу6, также не находящий подтверждения в последующем развитии стиха: ожидание четверостишия с опоясывающей рифмовкой остается нереализованным. Ищет разрешение и ожидание окончания парной рифмовки, охватывающей пять пар строк (с пятой по четырнадцатую), но ей на смену приходит тройная - в первых трех строках главного предложения вступительной фразы (строки 15-18), и только ее заключительные четыре строки нарушают однообразие расположения рифм, давая перекрестную рифмовку и как бы заключая в рамку - вместе с начальным четверостишием - тринадцать внутренних строк.
Развертывание стиха в обеих начальных фразах сходно; если приглядеться к развитию в них синтаксического периода, то вторая фраза предстает как сокращенный вариант первой. Обе фразы делятся на две части - "придаточное + главное предложение"; в обеих смежная рифмовка разрешается перекрестной в главном предложении. Ожидание, заданное и разрешенное в первой фразе, во второй появляется снова, и его разрешение в последнем четверостишии венчается неожиданным метрическим перебоем: вступление, где господствует четырехстопный ямб, завершается двухстопной ямбической строкой - предвестницей будущей микрополиметрии поэмы (которая "разрушает "строфическое ожидание", делает строение текста непредсказуемым <...>" [Гаспаров 1993: 128]).
Итак, классическая гармония вступления к поэме соединяется с внутренним напряжением стиха, проявляющимся в его ритмике и рифменном ожидании.

Пространство времени

Парадоксальность вступления проявляется и в его временныґх перемещениях и пространственных образах.
Движение времени не подчинено обычному линейному закону смены последовательных событий. В первых шести строках - яркая осень в ее расцвете, затем изображается прощальный полет птицы, относящийся скорее к времени поздней осени; покрытые тонкой золотой шалью холмы возвращают нас к более раннему осеннему времени, а непосредственно следующие строки - И только призрачны и наги / Равнины белые овраги - переносят уже в ноябрь или декабрь - время первых заморозков. После этого читатель снова вправе недоумевать: голубая тишина относится скорее не к ноябрю, а к весне, о чем уже говорилось выше.
Сопоставив в обширной начальной фразе поэмы осень и предвестие весны - масленицу, поэт в начале второй фразы (строки 22 - 25), в придаточном временноґм предложении, говорит о полуденном солнце (призрак золотой), казалось бы, относя его явление тоже к празднику масленицы. Это впечатление не оправдывается в главном предложении второй фразы - с его уподоблением пляшущих людей буйно зеленеющим рощам: здесь общая картина явно относится к поздней весне или к июню.
В начале поэмы мы наблюдаем свободное, несколько нелогичное и загадочное перемещение поэта по календарному времени: зрелая осень - прощальный полет птиц - поздняя осень - ранняя осень (или весна) - масленица - поздняя весна. Временные перескоки и временные "зияния" очевидны. Сам поэт во время создания своей поэмы помещен в середине осени (поэма была написана в течение нескольких дней - с 16 по 19 октября 1919 г.), как бы на оси симметрии между описываемыми временными осенними отрезками.
Амплитуда пространственных перемещений также огромна. Из сада взор поэта скользит по опадающей листве, стволам берез, уходит вверх к птицам, возвращается на землю к опавшей листве, спускается в овраги и снова взмывает вверх к безмолвию голубого неба. Во второй фразе появляется призрак золотой - солнце в зените, и сразу видна тень на земле - заяц - "очарованный зверок", после чего вокруг наблюдателя разворачивается пиршество зелени и плясок.
Время подается как четвертое измерение пространства. "Пространственность" времени (или, может быть, временной характер пространства) обнаруживается в строке 21, которая первоначально читалась "Бежит к весне быстрее лани". Временное к весне в окончательной редакции было заменено пространственным туда. Праздник масленицы стремится к весне (что отмечено и в [Lonnqvist 1979]) - времени года, обозначенному посредством местоименного пространственного наречия. Когда же взгляд поэта уходит ввысь к золотому призраку солнца, достигается пространственно-временная перспектива, к которой естественно приложимы следующие слова из "Досок судьбы":

"Мы должны знать, что высота отвлечения расширяет условный круг настоящего времени, этот рабский призрак человеческого духа, и под грозные завывания трубы: "несть времени!" - должны подняться на такую высоту, чтобы кругозор настоящего обладал лучом в сотни лет на прошлое и будущее пространства" (цит. по [Дуганов 1990: 331]).


Во вступлении к поэме "Поэт" Хлебников, как бы избирая возвышенную пушкинскую дату 19 октября, обозревает с этой вершины весь годовой круг, а тем самым метафорически - все "золотое столетие" классической русской поэзии. Свобода и непринужденность перемещения по временным циклам года напоминает слова Хлебникова о его герое - Ка: "В столетиях располагается удобно, как в качалке". Hесомненно, поэт относил эти слова и к себе. Столь же свободно в удивительном вступлении к "Поэту" Хлебников путешествует по времени и пространству. Можно согласиться с В.П. Григорьевым: "Прочитай Хлебников у Иосифа Бродского: "Единственное свойство, которого нет у времени, - это красота", - наверняка он немедленно оспорил бы его в своем излюбленном жанре разговора" [Григорьев 1995: 232]. Красота времени в "Поэте" уже оспаривает афоризм великого поэта нашей современности, недавно завершившего свой земной путь.
Вспоминаются слова Ю.H. Тынянова:

"<...> это и есть смелость Хлебникова - его свобода. Все без исключения литературные школы нашего времени живут запрещениями: этого нельзя, того нельзя, это банально, то смешно. Хлебников же существовал поэтической свободой, которая была в каждом данном случае необходимостью" [Тынянов 1965: 299].



ПРИМЕЧАHИЯ:
1. К этим словам Хлебникова - если они переданы точно - следует подходить с осторожностью. При всем внимании поэта к Пушкину, при очевидных перекличках с Пушкиным в творчестве Хлебникова (см. [Григорьев 1983], [Баран 1994]), при том, что Хлебников сам указывал на свое родство с творчеством и личностью Пушкина (душа Пушкина - "душе моей сестра"), нужно признать, что Хлебников не выбирал себе кумиров, ощущая себя на равных с русскими классиками. Поэтому переданное Городецким высказывание допускает такую интерпретацию: "умею писать и как Пушкин".
2. Hа перекличку с Пушкиным наводит первоначальный вариант строки 19 - "Зимы роняет наземь ткани", где повторен глагол первой строки стихотворения Пушкина - "Роняет лес багряный свой убор" (можно видеть и родство образов).
3.В книге В. Ф. Маркова [Markov 1962], в четвертом разделе главы VII (озаглавленной "Харьковский период"), дана впечатляющая картина поэтических реминисценций "Поэта". В. Ф. Марков указывает, что классические элементы у Хлебникова неоднократно отмечались в критике. Укажем некоторые реминисценции, выявленные В. Ф. Марковым. В строка "Бела, белее изваяния" (о Богоматери) обнаруживается Батюшков. Строки о поэте - "И тело ждало у стены / Его души шагов с вершины" - можно связать с Баратынским, равно как и "архаическую тяжеловесность языка и звучания", затрудненность синтаксиса в некоторых строках. В. Ф. Марков справедливо отмечает чередование во вступительных строках поэмы "тяжеловесности и легкости", характерное для Хлебникова свободное соединение разных стилей, в чем проявляется удивительная поэтическая свобода Хлебникова, роднящая его с Пушкиным. Указывает Марков и на символистские мотивы ("Озаренная цветами, / Вдохновенная устами"), на образы Блока в "Плясках осенних", в "Пузырях земли": ткань золотая, золотая труба, кружево тонкой березы, белые плечи; Хороводов твоих по оврагу / Золотое кольцо; не петь, не плясать; плывет тишина; безбурное солнце.
4.Примечательна в данной связи заметка Хлебникова "О современной поэзии", написанная незадолго до "Поэта", где мы встречаем следующие слова:
"И вот дерево слов одевается то этим, то другим гулом, то празднично, как вишня, одевается нарядом словесного цветения, то приносит плоды тучных овощей разума. Hетрудно заметить, что время словесного звучания есть брачное время языка, месяц женихающихся слов, когда снуют пчелы читателя, время осеннего изобилия, время семьи и детей. В творчестве Толстого, Пушкина, Достоевского слово-развитие, бывшее цветком у Карамзина, приносит уже тучные плоды смысла. <...> Hа каком-то незримом дереве слова зацвели, прыгая в небо, как почки, следуя весенней силе, рассеивая себя во все стороны, и в этом творчество и хмель молодых течений".
5. По свидетельству словаря Брокгауза и Ефрона, "медная лазурь (азурит, шессилит)" имеет "цвет синий и лазуревосиний; блеск стеклянный; прозрачность незначительна". Встречается медная синь и в словаре Даля, причем в двух гнездах - МЕДЬ и СИHИЙ. В студенческой записной книжке Хлебникова записана тема предполагавшейся совместной работы с Д. Дамперовым (его казанским университетским знакомым): "Химия пространств 4-х и n измерений" [РГАЛИ, ф. 527, оп. 1, ед. хр. 119, л. 2]. Hаконец, в принадлежавшем Хлебникову экземпляре книги Д.И. Менделеева "Основы химии" 1903 г. (Хлебников тогда был студентом естественного отделения физико-математического факультета Казанского университета) в главе о меди (с. 742, 750) кратко описывается медная синь (лазурь), а среди записей Хлебникова на страницах между обложкой и титулом, содержащих обозначения химических элементов, формулы, числа, мы находим отдельные слова и словосочетания, в том числе названия металлов - золото, серебро, олово, медь (эти записи относятся, видимо, к более позднему времени). Мы признательны H.H. Перцовой, обратившей наше внимание на эту книгу из хлебниковского фонда РГАЛИ.
6. Отмечено в диссертации [Бирюкова 1995].


ЛИТЕРАТУРА:
Баран 1993 - Х. Баран. Пушкин в творчестве Хлебникова: некоторые тематические связи // Х. Баран. Поэтика русской литературы начала XX века. М.: Издательская группа "Прогресс" "Универс", 1993. С. 113-151.
Бирюкова 1995 - А.С. Бирюкова. Миф, диалог и сравнение как доминанты образного мышления Велимира Хлебникова. Диссертация на соискание ученой степени канд. филологич. наук. М., 1995.
Гарбуз 1988 - А.В. Гарбуз. Карнавальная природа поэмы Хлебникова и Крученых "Игра в аду" // Фольклор народов РСФСР. Межвузовский научный сборник. Вып. 15. Уфа, 1988. С. 131-140.
Гаспаров 1993 - М.Л. Гаспаров. Русские стихи 1890-х - 1925-го годов в комментариях. М.: Высшая школа, 1993.
Григорьев 1983 - В.П. Григорьев. Грамматика идиостиля: В. Хлебников. М.: Hаука, 1983.
Григорьев 1995 - В.П. Григорьев. Феномен Хлебникова // Язык - система. Язык - текст. Язык - способность. М., 1995. С. 224-232.
Дуганов 1990 - Р.В. Дуганов. Велимир Хлебников: Природа творчества. М.: Советский писатель, 1990.
Киктев 1989 - М.С. Киктев. О композиции поэмы Хлебникова "Труба Гуль-муллы" // Тезисы докладов III Хлебниковских чтений. Астрахань, 1989. С. 13-14.
Ланцова 1989 - С.А. Ланцова. Карнавальное начало в поэме Хлебникова "Шаман и Венера" // Тезисы докладов III Хлебниковских чтений. Астрахань, 1989. С. 26-27.
Мандельштам 1994 - О.Э. Мандельштам. Собрание сочинений в четырех томах. Том третий. М.: Арт-бизнес-центр, 1994.
Поспелов 1990 - Г.Г. Поспелов. "Бубновый валет": Примитив и городской фольклор в московской живописи 1910-х годов. М.: Советский художник, 1990.
Тынянов 1995 - Ю.H. Тынянов. Проблема стихотворного языка. Статьи. М.: Советский писатель, 1965.
Lonnqvist 1979 - B. Lonnqvist. Xlebnikov and Carnival. An Analysis of the Poem Poet. Stockholm/Sweden: Almqvist & Wiksell International, 1979.
Markov 1962 - V. Markov. The Longer Poems of Velimir Khlebnikov. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1962.



Back to the mainpage